Борзянка

По-современному и по-старинному.

Журнал «псовая и ружейная охота»

Э С К И 3 Ъ.

Сидитъ въ своей родовой усадьба старина — прежний охотникъ; сидитъ, окруженный своими старинными, еще бывшими дворовыми, слугами и псарями, до нельзя пре­данными ему. Много баринъ и слуги вместе пережили, много вместЬ видели и горя и радостей. Сблизила ихъ долгая жизнь вместе, а главнымъ образомъ сблизила и сдружила ихъ общая страсть. Не одинъ десятокъ летъ живутъ они общею жизнью; въ поле осенью много пере­жили вместе удачъ и неудачъ; дома не - одно поколение сообща выкармливали борзыхъ и гончих, сжились съ породой своихъ собакъ, знали, ихъ злобу, знали ихъ сердце, знали ихъ ноги. Не отказывалъ старикъ и другимъ въ своихъ собакахъ, чтобы въ крайней нужде и при несчастии на псарномъ дворе можно было, где достать со­баку своихъ кровей; давалъ товарищамъ-старикамъ, давалъ и молодымъ охотникамъ. Въ прежнее время открыто жилъ старикъ, съезжались къ нему въ усадьбу на первыя поля и изъ сосЬднихъ yездoвъ Mнorиe изъ охотниковъ со своими сворами и отправлялись съ нимъ въ отъезжия поля. Многихъ изъ охотниковъ потешала его англо русская голосистая багряно - пегая стая, многихъ изъ случайныхъ гостей- не охотниковъ пристрастила она своей рабо­той. Многихъ тешили своими сердцемъ и злобой его борзые. Годъ отъ году уходили средства, уходили и силы; перестал старикъ отъезжать въ дальния поля, а стал охотиться поближе къ дому; оберетъ въ начали сентября два-три выводочка волковъ, и тешится около дома по зайчикамъ и лиснчкамъ, остальное время осени—до колоти изъ - подъ гончихъ, а съ первыхъ порошъ съ одними бор­зыми. Старики-товарищи прежнихъ охотъ—кто отправился къ праотцамъ, а кто по старости летъ бросилъ ездить и живетъ одними воспоминаниями о прошломъ. Помоложе кто, по большей части его же ученики, въ дальнихъ поляхъ охотятся самостоятельно, а на ближних въ первые года не забывали старика — нетъ - нетъ да и пригласятъ на выводочекъ, хотя знаютъ, что старикъ не поднимется; все же хлебъ - соль старика не забываютъ, считаютъ своимъ долгомъ дать ему знать, когда берутъ выводокъ въ техъ местахъ, где онъ ранеe полевалъ съ ними. Но не­долго и не все помнили старую хлебъ - соль: перестали не только приглашать, а даже неть - неть, да и оберутъ вы­водочекъ, сваливая вину другъ на друга, изъ подвытыхъ его, старика, подвывалой и доезжачимъ. Обидится ста­рикъ, нахмурится, поворчитъ себе подъ носъ или въ разговорахъ со старыми слугами, но, отведя душу на другомъ выводке съ кемъ - либо изъ соседей или самостоятельно, забудетъ обиду и радуется, что хотя на маломъ, да поте­шился. Не жаденъ онъ былъ, да и не было - то для него были въ диковинку волки: много онъ на своемъ веку и самъ порезалъ и побрали его охотники изъ подъ, борзыхъ и гончихъ, да и лета-то шли ужъ къ седьмому де­сятку. Годъ отъ году суживая районъ отъездовъ отъ дома, старикъ сталъ реже выезжать въ поле и меньше держать собакъ: стаю смычковъ въ 5 — 6 да борзыхъ своры на 3—4, собакъ 10—12 только полевыхъ; стариковъ же, сошедшихъ съ поля, какъ борзыхъ, такъ и гон­чихъ, никогда не позволялъ вешать, а доживали они свой собачий векъ на псарном при полномъ призоре какъ и полевыя; некоторые же заслуженные ветераны живали и въ комнатах. Собакъ, годныхъ еще для породы, старикъ охот­но отдавалъ въ другие охоты, щенковъ же оставлял всегда только нужное число для поддержания породы и для замены стариковъ. Сильно старикъ любилъ своихъ собакъ, много они, тешили его, зналъ онъ, что они, тешили и тешатъ. и техъ, у кого они были и есть. Время отъ времени стали доходить до его слуха вести, что мо­лодые охотники начинаютъ его собакъ браковать, нахо­дить, наслушавшись на выставкахъ, что у борзыхъ псо­вина груба и коротка, что завитки не характерны для псовой, что черныя мяса упруги и рельефны, а гончихъ, какъ не модныхъ полу - англичанъ, и совсемъ со двора со­гнали. Кинулись всЬ тащить къ себе на дворъ потомковъ современныхъ медальеровъ, кто победнее — выпрашивали, а кто побогаче — понакупили. Призадумался старикъ, сталъ повнимательнее прислушиваться къ разсказамъ про рабо­ту модныхъ; видитъ, что собаки-то по разсказамъ, похоже, дельныя. Не даютъ россказни покоя старику, хочется ему повидать этихъ собакъ и на выводке, и въ поле. Посмотрелъ борзыхъ на выводке у одного, посмотреть у друго­го,— и припомнились старику прежняя собаки; сохранились и въ этихъ новыхъ общия черты, только одно его удиви­ло: почти у всехъ отсутствовалъ верхъ. Въ прежнихъ собакахъ кобель безъ верха былъ въ редкость и считался порочнымъ, а прямая степь только не ставилась въ упрекъ cyке, съ верхомъ же сука всегда предпочиталась прямостепои, а тутъ и кобелямъ въ порокъ скамьистую спину не ставятъ, а если у кого и есть намекъ на верхъ, то его уже считаютъ совершенствомъ. Попробовалъ было старикъ спросить вежливенько, съ присущей деликатно­стью воспитанныхъ людей сороковыхъ годовъ:
— Чемъ же, позвольте вас, милостивый государь, спросить, ваши собачки себя бросятъ при поимки?
Физиономии присутствующихъ обладателей скамеекъ принимаютъ выражение вызывающихъ на кулачный бой.
— Я, можетъ быть, и ошибаюсь, но мне кажется, что собака безъ верха не можетъ быть съ темъ броскомъ, что мы, старики, привыкли считать за бросокъ. Не смею спорить съ вами, что они могутъ быть баснословно резвы, съ хорошей доскачкой вдаль, но..
Но тутъ поднялся такой шумъ и крикъ, послышались не особенно лестныя выражения по адресу не признающего достоинствъ современныхъ собакъ, что старикъ почувствовалъ себя какъ, будто виноватымъ и, самъ не зная въ чемъ, сталъ просить у присутствуюшихъ извинения и посматривать по сторонамъ, ища свой головной уборъ одного изъ славных гусарскихъ полковъ, изъ котораго после крымской кампании вышелъ онъ въ отставку. Передъ осенью старику еще более захотелось посмотреть выставочныхъ хваленыхъ собакъ въ поле. Интересуютъ его не одни борзыя, интересуютъ его и багряныя гончия, потомки прославленной стаи. Подходить осень, сбираются обла­датели новыхъ собакъ въ отъезжии поля, сбираются брать выводки волковъ и около имения старика, а его не приглашаютъ. Борется старина самъ съ собой: страсть и любопытство толкаютъ посмотреть въ поле борзыхъ и послушать гончихъ, а самолюбие говоритъ, что не следъ старику самому лезть и напрашиваться, когда его не приглашаютъ да еще бахвалятся надъ его охотой. Но слу­чай помогъ встретиться с однимъ изъ охотниковъ, хозяиномъ выводка, въ чудномъ месте, отъемномъ болоте. Зазрила совесть, мялся, мялся — и пригласилъ старика со сворой на этот выводокъ. Старикъ и радъ случаю, благодарить и проситъ позволения npиexaть самому только зрителем, а со сворой поставить своего борзятника, старика-камердинера.

Насталъ долгожданный день. Отобралъ старикъ - борзятник двухъ кобелей понаряднее и суку порезвее (про злобу и не думали: за любую могли поручиться), подтянулся, подобрался, сидитъ молодецъ молодцомъ, влипъ въ седло, изъ всей прислуги - охотниковъ выделяется; если бы не серебряные усы, по виду не дали бы ему и трид­цати летъ, а ихъ ровно вдвое. Окружили болото сворами, гончихъ бросили прямо съ опушки, но они не ринулись съ наброса вразсыпную, а начали топтаться около ногъ лошади доезжачаго. Подается доезжачий шагомъ и улю - улюкаетъ себе подъ носъ хриплымъ голосомъ, какъ - то не­хотя. Выжлятники молчкомъ подаются за нимъ, выбирая дорожки. Среди острова отозвалась одна, другая; чуть подались выжлятники, издали подваливаютъ; повели три-четыре; замолчали. Въ опушке, противъ одной своры по­казался перетокъ, осмотрелся, ослушалъ, что въ острове, и тихо; повернулъ назадъ въ болото. Погнали опять не­сколько собакъ, подаются впередъ, гонятъ, а по голосамъ слышно, что гонятъ безъ злобы, безъ азарта. Перетокъ шумовымъ (видитъ что-то неладное,— уходить надо) на­ткнулся на модную свору. Живо доспели, щиплятъ, валяютъ, а брать какъ следуетъ не берутъ. Охотникъ надры­вается, виситъ надъ собаками, а они и брать не берутъ и ходу волку не даютъ. Подпущена соседняя свора, по­валили, держатъ. Только охотникъ успелъ принять, какъ все сами отскочили. Изъ - подъ другой своры зарезали гоннаго прибылого. Повернули опять на логова, погоняли вразбродъ гoнчаи по чемъ-то; въ поле ничего не пошло и сами ничего сгонять не могли: ведутъ безъ азарта, пеши и держатъ мало: погоняютъ минуть 5 —10 и бросятъ. Погоняли, гончая съ полчаса — и совсемъ смолкли. Пришлосъ доезжачему еще разъ срединой острова и безъ вызова вывелъ въ опушку всю стаю. Не то стомели, не то гнать нетъ охоты. Распорядитель подалъ голосъ сбора. Собра­лись и ликуютъ, поздравляютъ хозяина своры, затравившихъ перетока; хвалится молодой охотникъ - баринъ, затравивший тоже со грехомъ пополамъ прибылого. Поздравляетъ ихъ и старикъ - гость, а самъ хмурится и посматриваетъ на своего борзятника; тотъ самъ смотритъ волкомъ и все поглядываетъ на островъ: жаль ему оставшихся волковъ. Послали стаю и часть своръ дорогой домой, а остальныя своры разравнялись къ дому полями. Поехалъ равняться со своей сворой и старикъ.
Бугристыя, крепкия, съ песочкомъ и кремешкомъ поля съ нескошенными облогами и местами съ тощими зеленя­ми раскинулись на несколько верстъ. Равняются линией шесть своръ. Какъ люди, такъ и собаки въ какомъ - то возбужденномъ состояние, — такъ вотъ и жди по месту, вотъ - вотъ вскочить и засветится. Первый побудился изъ - подъ копытца у старика матерый русакъ, съ шумомъ по некошеной, сухой траве. гамыгнулъ съ лежки, отделился отъ лошади, перебралъ ногами, перевелъ ушами и покатилъ вольнымъ аллюромъ въ чистое поле. Преобразился старикъ - борзятникъ, дрогнулъ на седле, ухнулъ не своимъ, дикимъ голосомъ и бросилъ свору. Первою со своры вы­кинулась сука, а за ней спеютъ ухо въ ухо два кобеля. Сметилъ русачина, сразу наддалъ, вытянулся, выгнулся и сталъ отрастать отъ собакъ. Жадничаетъ сука, злыми ногами подъезжаетъ къ русаку и съ броска летитъ черезъ голову колесомъ впередъ русака. Русакъ, словно кто швырнулъ его въ сторону, теми же ногами катить влево. Спеютъ къ нему кобели. Вскочила сука, осмотрелась и зажглась къ русаку. Завладели кобели русакомъ, швыряютъ его другъ другу; зазлился одинъ, треснулъ русака съ брос­ка такъ, что тотъ нисколько разъ перекувырнулся черезъ голову и не успелъ справиться, какъ его захватилъ дру­гой кобель, а за нимъ подоспевшая сука и справившийся кобель. Свалился къ ним съ лошади борзятникъ. Обазартились давно не бывавшия въ поле борзые, замерли въ русаке, долго возился с ними старик, пока отпазанчилъ и приторочилъ измятаго и ободраннаго русака. Увлекся старикъ - баринъ ловлею русака его сворой и не видалъ, какъ травила другая крайняя, чужая псарская свора.

Проехали сплошные пустыри, стали попадаться полос­ками зеленя съ заросшими межниками. То одинъ борзятникъ, то другой окружить, охлопаетъ заросшую межу около полоски зеленей и на рысяхъ опять выравняется въ общую линию. У одного из среднихъ борзятниковъ, псаря, борзые покинулись, одна вздыбила еще на своре, а затемъ, сброшенныя, стали отделяться отъ лошади. Далеко отъ собакъ, по зеленямъ катится серый клубочек; быстро расстояние между нимъ и собаками сокращается. Одна выделилась и повисла на русаке, повихляла, повихляла и, только толк­нувши его щипцомъ, поймала; подоспели остальныя и скучились. Баринъ, хозяинъ своры, самодовольно кричитъ старику-гостю, ехавшему между нимъ и своей сворой:
Видели?
Виделъ.
Страшно резва и поимиста!
Резва! — крикнулъ старикъ и вполголоса повторилъ: — "резва - то, очень резва, но скучна"...— и задумался, какъ бы припоминая что-то.
— Изъ всей охоты,— опять кричитъ ему соседъ,— съ ней только моя "Искра"' соперничаетъ. Она перетока до­стала и подорвала первая.
Какъ отдаленное эхо буркнулъ старикъ: „подорвала", не выходя изъ задумчиваго состояния. Быстро промелькнулъ у него в памяти целый рядъ его охотъ в степи во время похода, промелькнулъ целый рядъ его товари­щей по полку – охотниковъ и еще задумчивее, скучнее и суровее сделалось у него выражение лица.
Лошадь рванула поводья, подалась впередъ и вывела его изъ тяжелой задумчивости. Пропали всв мысли и воспоминания, все внимание приковал к себе отдалевший русакъ. Заухалъ старикъ, крикнул своему охотнику: -„Пускай!" и поскакалъ указывать отрешеннымъ собакамъ. Сбросилъ со своры собакъ и соседъ. Спеют собаки к русаку съ разныхъ сторонъ. В равных разстоянияхъ отъ него обе суки; но расстояние между русакомъ и чу­жой сукой сокращается сильнее. Подъехала сука к са­мому русаку и только стала примеряться, какъ между ней и русакомъ пыхнула старикова сука, оторвала русака, пронеслась, справилась, поставила его ушами назадъ и вбила въ кучу другихъ собакъ. Смешались все въ кучу. Русакъ выкинулся изъ собакъ и сразу отделился. Спра­вилась соседская сука, злыми ногами спеетъ к русаку. Выкинулся изъ кучи стариковъ кобель, первый доехалъ к русаку, промахнулся и проехался на боку. Завладела русакомъ подоспевшая соседская сука, повисла на немъ, повихнула и было потащила, но какъ отъ ветру черезъ бокъ покатилась въ одну сторону, а съ русакомъ въ зубахъ черезъ голову закувыркалась старикова сука въ другую. С каждымъ броскомъ, съ каждой угонкой одновременно разда­вались въ поле неистовые, дикие звуки, вырывавшиеся изъ старыхъ грудей барина и его охотника. Сколько дикой, безумной страсти слышалось въ этихъ неопределенныхъ, отрывистыхъ стонахъ, стонахъ грусти и въ то же время победной радости. Сколько они пережили оба въ эти минуты. Страдали они не о томъ, какая поймаетъ, какая будетъ победительницей, а страдали въ тт. моменты, когда-русакъ отрывался отъ борзыхъ, страдали и въ то же время радовались необдуманно, безотчетно, когда в моментъ броска или угонки казалось имъ, что русакъ пойманъ. Какъ неуловимо быстры бросокъ и угонка, такъ неуловимо быстро меняются и эти два противоположныхъ. чувства. Страдалъ и радовался съ ними и молодой баринъ, но он страдалъ и радовался, какъ страдаетъ всякий спортсмэнъ на садкахъ: радуется, когда выигрываетъ его собака, и страдаетъ, когда ее побеждаютъ. Громадная пропасть лежитъ между охотникомъ - рабомъ страсти и охотникомъ ради. развлечений. Перваго въ одинъ моментъ страсть захватываете всего, а возбужденное со­стоите не покидаетъ его, пока он въ поли; истинный: охотникъ въ поле, не раскиснет; скажу даже более: он и дома-то не раскисаетъ, а чуть - что — уносится мысленно въ поля... Второй возбуждается только моментами, его возбуждаетъ не процессъ охоты, а те моменты, когда он видитъ зверя, его интересуетъ и разжигаетъ ожиданиe той или другой развязки. Эти охотники любятъ на охотЬ обставлять себя комфортомъ, любятъ, чтобы на них смотрели какъ на героевъ; они не прочь далее при­влечь внимание постороннего мишурой въ костюме; въ. гостиныхъ они стараются быть авторитетными, дерзкими и крикунами, чтобы заставить признать въ нихъ истинныхъ охотниковъ; у нихъ на первомъ плане, самохваль­ство, и горе тому, кто скажетъ имъ поперекъ: сначала, црезрительная улыбка и взглядъ, достойный Зевса, а если предложить имъ оппонировать, пускается въ ходъ запугивание возвышением голоса, доходящимъ до прикрикивания, если непризнанный охотникъ—въ то же время местный магнатъ. Удается имъ зажать ротъ подобнымъ имъ охотникамъ помельче, но истинному охотнику имъ рта не зажать: он готовъ всегда и везде. правдой отстаивать, свою любимицу и не отдастъ ее, ради личнаго самохваль­ства и самолюбия, надруганию вторжениемъ - чуждыхъ чи­стой истинной страсти умышленно ложныхъ воззрений какъ на самую охоту, такъ и на ея главныхъ сподвижников - собакъ. То же случилось и въ этотъ разъ. По возвращению домой съ охоты начались прославления и похвалы ра­бот модныхъ собакъ гончихъ и борзыхъ: хвалили своихъ, хвалили своры другъ друга. „За что же, не боясь греха, кукушка хвалитъ петуха? За то, что хвалитъ он кукушку". Слышались сначала сдерживаемыя порицания собакъ старика и отрывистыя съ улыбочками замечания по его адресу. Но, когда он попробовалъ имъ возражать и сравнивать настоящую работу гончихъ съ работой ихъ гончихъ, работу ихъ людей подъ стаей съ работой прежнихъ доезжачихъ и выжлятниковъ, скучность ловли ихъ борзыхъ съ пылкой ловлей прежних, собакъ и своихъ и попробовалъ намекнуть, что въ крови ихъ собакъ течетъ кровь хортой, на что указывает характер ловли, ловли,
удовлетворяющей не истиннаго охотника, а мясника, ведущаго счетъ заячьимъ тушкамъ, что одна псовина еще не есть признакъ чистокровности псовой, обратилъ внимание ихъ на почти общую для ихъ собакъ круглость ла­пы, лапы англичанки,— тогда поднялась па него вся компания: всякий кричалъ свое, всякий старался уязвить ста­рика; нашлись далее и такие, что дали ему понять, что ему за ними и прочими обладателями современной такъ называемой псовой не угоняться съ его материальными средствами. Старикъ всю дорогу ехалъ молчкомъ, о чемъ-то соображалъ, вспоминалъ все подробности охоты, вол­новался, страдалъ и, совершенно больной физически и разбитый нравственно, вернулся домой далеко за полночь. Какъ только старикъ проснулся на другой день, сейчасъ же позвалъ своего стараго слугу, главное доверенное ли­цо въ oxoте, старика доезжачаго и подвывалу, приказалъ ему готовиться, взять съ собой для отслуху борзятника, а ему самому приготовить бегунки, чтобы еще разъ про­верить ближайший выводокъ, и объявилъ, что он само­стоятельно, несмотря на неудобность места, будетъ брать его одинъ своей охотой. Когда доезжачий, выслушавши приказание, вышелъ изъ комнаты, старикъ стукнулъ кулакомъ по столу, всталъ съ кресла и во весь голосъ произнесъ: „Я имъ покажу, какъ надо обирать выводки. Они со своей оравой боятся этого места, а я, по их словамъ. малосильный, чуть ли въ сравнение съ ихъ съезжей охо­той не мелкотравчатый, возьму его весь!".

Чуть стало осеннее сентябрьское солнце скатываться к горизонту, какъ у параднаго подъезда барскаго стараго деревяннаго дома появились двое верховыхъ, въ охотничьихъ костюмахъ, съ кинжалами на поясахъ, и беговыя дрожки съ мальчишкой-подросткомъ конюхомъ. До места выводка отъ усадьбы было не более 10 — 12 верстъ. Всю дорогу у барина выражение лица было серъзно-суровое въ противоположность обычному—веселому, открытому и добродушному. Онъ какъ будто и не замечалъ дурной дороги и постоянно посылалъ лошадь, нервно подергивая вожжами. Верховые за нимъ поспевали на рысяхъ, лошади у нихъ горячились, часто срывая на галопъ. Старики-охотники мало обращали внимания на лошадей и частыя перемены аллюра, по-видимому, не беспокоили и не утомляли ихъ; никакого движения корпуса при перемене - аллюровъ, только левая рука скорее ма­шинально управляла поводами и переводила лошадь съ одного аллюра на другой. Доезжачий то нахмурится и весь уйдетъ въ бороду, по видимому, что-то припоминаетъ и соображаетъ, то улыбка и полное довольство, скорее блаженство промелькнетъ по лицу. Борзятникъ, уже знакомый намъ старикъ,— со спокойнымъ выражениемъ лица, выражениемъ человека, не отвечающаго за удачу начатого дела и увереннаго, что если ему придется быть действующим лицом, то и самъ не оплошаетъ и за "своихъ" постоитъ. Къ сумеркамъ наши охотники уже были вблизи выводка. Сплошная уйма на несколько десятковъ верстъ, начавшаяся въ соседней губернии, расступилась надвое и охватила кольцомъ бугристое семиверстное поле, пересеченное двумя вершинами, сходящими въ уйми к реке. На вершинахъ съ водой расположились несколько дере­вень. Съ одной стороны уйма отделялась отъ поля топкой съ бочагами, наполненными водой, глухой вершиной, по­росшей отъ поля крепкими смешанными кустами, вдающимися глубоко языкомъ въ поле. Выводок в начале осени отзывался въ этих мелочахъ; тутъ же были осмо­трены волчьи логова, повалы, разрытыя кочки, кости и тропы къ вершине на водопой. Где въ настоящее время могъ быть выводокъ,— определить было трудно. Соседняя уйма давала имъ большой просторъ для брода; если этотъ выводокъ начиналъ бродить, то только случайно можно было на него наехать, такъ какъ всей уймы нельзя охва­тить. Трудно было поручиться за то, чтобы выводокъ по­чти до октября могъ продержаться на этомъ месте, такъ какъ онъ, чуть только подшумятъ въ мелочахъ, сходят на старые логова въ уйму. Взять этотъ выводокъ, если гончие не въ состоянии сганивать молодыхъ, нет возмож­ности. Матерые и перетоки напроломъ идутъ полями къ вершинамъ и слезаютъ въ наречную часть уймы. При­былые лезутъ черезъ топкую вершину въ главную уйму; редкий прибылой высунется въ поле, чтобы опушкой слезть опять въ ту же уйму. Въ спорахъ вечеромъ молодые охот­ники и ихъ сподвижники изъ пожилыхъ, обладатели тех же модныхъ гончихъ и борзыхъ, считали взять этотъ вы­водокъ безъ помощи кричанъ, разставленныхъ вдоль топ­кой вершины, немыслимымъ, такъ какъ уже не разъ нарывались на него и весь трофей въ лучшихъ случаяхъ кончался однимъ убитымъ изъ ружья прибылымъ или затравленнымъ въ опушке. Зналъ старикъ это место, бралъ не разъ и самъ этотъ выводокъ, зналъ, что вся удача зависитъ отъ гончихъ. Надеялся онъ на своихъ гончихъ и решилъ доказать, оправдать свои слова, что съ настоя­щими собаками и людьми и съ его ограниченнымъ составомъ охоты и безъ кричанъ можно его взять. Беговыя дрожки остановились на дороге (проходящей изъ бли­жайшей деревни на станцию железной дороги и пересе­кающей поле въ дальнемъ отъ выводка, углу), въ голове выдающагося въ поле языка мелочей, где предполагались логова. Борзятникъ поехалъ на рысяхъ вдоль опушки на вершину, отделяющую языкъ отъ уймы, слушать. Доезжачий, онъ же и подвывало, отъехал по направлению къ ближайшей вершине, пересекающей поле, изъ которой прежде чаще всего онъ отслушивалъ матерыхъ, возвращающихся съ кормовъ.

Серыя, тихие, холодныя сумерки начали сменять осенний короткий день. Мертвящая осенняя тишина кругомъ: не шелохнется кое-где оставшаяся на деревьяхъ листокъ; изъ ближайшей деревни не доносится ни одного звука. Полная томящая напряженность слуха отъ ожидания услы­шать желаемый звукъ. Нисколько минуть кажутся веч­ностью; начинается отъ нервнаго напряжения слуха шумъ въ ушахъ, сопровождаемый редкими ударами отъ приливовъ крови къ голове, ударами, соответствующими ударамъ стараго сердца, возбужденнаго приливомъ страсти, волнениями накануне, безсонной ночью и опасениями за свою охотничью честь, за поддержание славы- своихъ старых товарищей - слугъ и за своихъ любимцевъ — гончихъ и борзыхъ.
Быстро начинали сгущаться сумерки, и тишина делалась еще более мертвящей. Сначала тихо, потомъ все, усилива­ясь и опять утихая, съ перехватом въ конце, протяну­лась издали отъ поля по уйме ваба и замерла. Привычная лошадь, прежняя верховая, только перевела ушами. Мягкий, густой баритонъ старика – подвывалы, непредупрежден­ному трудно отличить отъ голоса материка, возвращающегося съ добычи. Опять настала тишина. Напряженный слухъ уже старается уловить звуки изъ лесу; по проходить 2, 3, 5 минуть,— тишина не нарушается. Съ поля вновь слышится ваба, на этотъ разъ ближе къ лесу, но сдер­жаннее. Не успелъ старикъ кончить вабу, какъ въ языке леса отозвался ему чистый, сильный теноръ, а за нимъ, какъ за хоровымъ запевалой, въ стороне отъ него, ближе къ топкой вершине поднялся целый адъ, визгъ, взлай, хриплый, гнусавый теноръ другого перетока и сдержанный басистый взлай матерой, останавливающей разбушевав­шуюся молодежь, но не выдержавшей и присоединившейся къ общему хору; за ней еще сильнее подхватила моло­дежь, начавшая было уже затихать, испугавшись грозныхъ излаевъ маменьки. Протянула, старуха, оборвала, стали затихать и гнусаво-пискливые голоса молодыхъ. Выводокъ сталъ подаваться къ полю, что было слышно, но отдельнымъ прорывающимся голосамъ молодыхъ, сейчасъ, же останавливаемыхъ подгрызаниемъ волчицы. Съ поля по­слышался топотъ и шурканье ногъ лошади о жнивье. Доезжачий подъехалъ къ барину и почти шопотомъ сказалъ:

— Все, что отзывались и въ августе, на томъ же месте. Отъедемте, тутъ делать больше нечего.
Когда дрожки отъехали отъ языка, въ поле съ полвер­сты, къ нимъ на рысяхъ подъехалъ старикъ - борзятникъ. Баринъ взялъ съ собой борзятника, а доезжачему велелъ остаться ночевать въ ближайшей деревне Кремневке и завтра на заре еще проверить, какъ бы выводокъ материкъ не свелъ на кормежку и онъ не залегъ бы на день въ другомъ месте.

— Волки уже рослые, а место большое, — лягутъ где-нибудь въ другомъ месте, ближе къ добыче. Теперь на кормъ не побоятся и далеко уйти, къ свету не управятся и залягутъ вблизи корма. А я завтра часамъ къ 9-ти бу­ду съ охотой въ Кремневке. Стаю приведетъ Петрушка съ Егоркой и привезутъ твой рогъ. Со сворами будемъ только трое: я, вотъ онъ и кучеръ. По дороге заедемъ къ Ивану Семеновичу и захватимъ его съ ружьемъ; кстати онъ будетъ свидетелемъ, да не позвать его и неловко: выводокъ въ его лесу.

Отчасти успокоенный, старикъ потрусилъ на бегункахъ въ свою усадьбу, приказавши верховому ехать предупре­дить соседа о предстоящей на завтрашний день охоте и догонять его. Едетъ старикъ, а самъ строитъ различные планы, какъ удобнее завтра разместить своры, чтобы не упустить перетоковъ, — а можетъ быть и прибылой наткнется на своры,— где поставить Ивана Семеновича на случай, если материкъ будетъ при выводке.
Къ 9-ти часамъ утра, вся охота — шесть смычковъ гончихъ и три своры борзыхъ—подходила уже къ деревне Кремневке; сзади охоты на беговыхъ дрожкахъ ехалъ соседъ - ружейник съ мальчишкой. Старикъ доезжачий встретилъ охоту пеший; уже съ полчаса онъ то прохаживался по околице деревни, то присаживался, раскуривая свою трубочку, на кучу приготовленнаго на зиму для топлива хвороста, сложеннаго близъ краиняго двора, по­сматривая въ ту сторону, откуда должна была показаться охота. Нетерпение разбирало старика скорее поделиться съ бариномъ впечатлениями, которые онъ получилъ на заре, бывши на проверке, и скорее расправиться съ выводкомъ, раззадорившимъ его сегодня утромъ. Подойдя къ барину и не дожидаясь вопроса, онъ, снявъ шапку, съ полнымъ почтениемъ, сталъ ему докладывать, что какъ только чуть стало светать, онъ выехалъ въ поле и не успелъ еще доехать до того места, откуда вчера вабилъ, какъ увидалъ, что изъ ближняго къ гнезду отвертка вышли шесть волковъ и полемъ по­шли прямо на логова, что онъ хорошо разсмотрЪлъ, что пять было молодыхъ, а шестая — матерая волчица. Спустя минутъ 10-ть темъ же следомъ прошли перетоки, сперва одинъ, а минутъ черезъ пять и другой.

— Я ихъ хорошо виделъ, — легки, видно, небольшую скотину повалили, мало попользовались; а меня перетоки заметить не могли: я успелъ укрыться въ томъ болотце, где вы всегда изволите стоять, что противъ самаго угла языка. Въ болоте, когда перетоки подошли уже къ языку, слезъ съ лошади, привязалъ ее, а самъ вышелъ на край и обжидаю, не пройдетъ ли другой материкъ. Прошло времени съ полчаса; вижу, изъ кустовъ, съ гнезда, вышла матерая, осмотрелась и пошла полемъ въ сторону къ станции, идетъ, а сама нетъ - нетъ остановится и осмо­трится. Боялся, какъ бы это она не осмотрела моей ло­шади: привязана-то она была, хотя въ кустахъ, да видно, голо стало. Какъ она сошла за бугоръ, я, скорее на ло­шадь и въ деревню. Лошадь поставилъ, закусилъ, да и вышелъ сюда на околицу поджидать васъ. Ужъ и разделаемъ мы ихъ сегодня! Вы, сударь, занимайте свое место: безпременно пойдутъ опять мимо васъ къ лощине, а сво­ры поставимъ по бокамъ языка; только ребятамъ остано­виться надо опять по-прежнему в самыя опушки: шумовой прибылой будетъ лазить по опушке, а если на кого, пойдетъ перетокъ такъ его и отъ опушки указать можно.

Да что разсказывать: чай, не впервой тутъ. Иванъ Семеиовичъ, какъ имъ будетъ угодно, пускай берутъ себе всю лощину, и равняются по гончимъ. По-моему, какъ и въ прежние разы, молодежь вся полезетъ черезъ вершину въ уйму. Если пойдутъ кучей, лучше ихъ опрокинуть обратно на логова, может, после, выстрела, какой и на своры охотнее полезетъ. Гончихъ я заведу отъ уймы съ вершины и пойду равняться съ Егоркой, прямо черезъ логова на поле, прямо на васъ... Ты, Петька, чтобы дело вышло чисто, перебирайся на ту сторону вершины. В уйму, чтобы перехватить отъ насъ стаю, когда поведутъ на тебя, и въ уйми работай одинъ; чуть что —режь, и стаю давай обратно, не мешкай. Если лошадь твоя стомееть, переменяешься с кемъ - либо изъ насъ. Ты же, Егорка, коли поведутъ на своры, знай поле и живо обо­рачивай стаю; коли поведутъ въ уйму по одному— оставь, а коли. разобьются, сбивай въ одну, а не удастся, пере­бирайся на ту сторону, да смотри, лошадь не утопи... Да ладно, я тебе укажу, где можно перебраться. Только смо­три, каждый свое знай, подъ одну стайку не сбиваться. Все дело, ребята, на васъ, у меня и тутъ работа будетъ: когда увижу, что безъ меня не управитесь, самъ подмогу, а вы про меня забудьте... Только одно помните: стаю подавать живей. Ну, а теперь пойду за лошадью да и с Богомъ!

Живо обернулся старикъ, на рысяхъ подъехалъ къ стае подсвистнулъ и повелъ ее въ обходъ къ вершине, за нимъ поехалъ и Иванъ Семеиовичъ на бегункахъ, а борзятники тронулись къ своимъ местамъ. Подъехавъ къ вершине съ поля, старикъ послалъ выжлятника Петра на другую сторону, а самъ съ Егоркой повелъ стаю вдоль вершины, за ними, уже пеший, поплелся и гость. Противъ средины языка слезъ старикъ съ лошади и помогъ выж­лятнику разомкнуть стаю. Пока тотъ вторачивалъ смычки, доезжачий снялъ шапку, набожно перекрестился на все четыре стороны и сталъ взбираться на лошадь. Выжлятникъ уже управился со смычками и сиделъ на лошади. Пооправился старикъ на седле, еще разъ снялъ шапку, перекрестился, подсвистнулъ стаю и тронулся съ места на рысяхъ в кусты прямо на логова. Стая съ места во все ноги, поднявъ чутье и круто опрокинувъ гоны, рассыпалась по острову. Сильное, мягкимъ баритономъ, азарт­ное улюлюканье разбудило окружающую тишину, раскати­лось эхомъ въ большомъ леcy и не успело еще замереть, какъ новое порсканье летело уже ему навстречу. Ожили охотники-борзятники, встрепенулись подъ ними лошади, подняли головы, подтянулись на сворахъ - борзыя, поста­вили конемъ уши и вновь все замерли въ новыхъ возбужденныхъ позахъ; все насторожились и чего-то ждали. Злобный съ подлаемъ отзывъ одного изъ выжлятъ покрыл­ся голосомъ доезжачаго: „Слушай! вались къ нему!" Гонъ моментально возросъ на несколько голосовъ, слившихся въ одинъ могучий стонъ съ разными переливами; стая сва­лилась и повела вдоль языка къ полю. Какъ подхвачен­ный ураганомъ, съ угла изъ опушки, злобно озираясь исподлобья, опрокинувши загривокъ, опустив голову и, подобравши между ногъ полено, вылетел перетокъ въ поле. Доезжачий съ отзывомъ гончей повернулъ лошадь къ вершине, откуда былъ напускъ, а выжлятникъ во всЬ поводья выпустилъ лошадь, насколько позволяли кусты, выбрался въ опушку и въ обскачь старался въ углу язы­ка перенять стаю, Нe хватило ногъ у лошади заскакать почти въ угонъ стаю; обазартилась стая и всеми ногами ведетъ полями въ несколькихъ саженяхъ отъ волка. Оса­дить стаю не хватаетъ резвости у лошади; ведетъ стая на глазокъ и силится, порастянувшись, достать полемъ зверя, а зверь все отрастаетъ, напрямикъ ломится къ ближней вершине. мимо болота. Но только - что онъ порав­нялся съ нимъ, какъ сразу побочилъ, разогнулся и пошолъ полнымъ махомъ: следомъ за нимъ спели три борзыхъ — две красно - пегихъ и одна черная. Разстояние между чер­ной л волкомъ быстро сокращается. Спеютъ за черной ухо въ ухо две остальныхъ. Броском черная достаетъ волка и виснетъ у него за ухомъ. Волкъ осунулся и только хотел справиться, какъ еще двое клещей пригнули его къ земли; видно было слабое старание волка приподняться, но еще одно усилие — и задъ волка беспомощно опустил­ся. Баринъ не спеша, съ самодовольным, возбужденнымъ лицомъ слезъ съ лошади и принялъ волка... Конвульсии волной прошли подъ шкурой — и волка не стало. Подоспевшая гончия одна по одной стали влепляться въ уже мертваго волка и трепать его. Немало потрудился выжлятикъ, чтобы отбить гончихъ, а еще более досталось барину, чтобы оторвать борзыхъ. Самъ баринъ, взявъ борзыхъ на свору, подхлопалъ гончихъ къ выжлятнику, который на полныхъ рысяхъ повелъ стаю обратно къ острову, подавъ голосъ доезжачему, что зверь принятъ. Басистый позывъ рога доезжачаго откликнулся ему съ места напуска. Старикъ все время, пока не было гончихъ въ острове, ездилъ взадъ и впередъ по вершине и похлопывал арапникомъ. Ни одинъ молодой не слезь въ вершину; посовывались прибылые къ опушке, но слыша гонъ и травлю въ поле, не решились высунуться изъ остро­ва. Перетокъ - сучка одновременно съ братцемъ вылетела сбоку языка въ поле и хотела черезъ него перемахнуть въ уйму къ реке, но тоже сложила свою голову, будучи такъ же, какъ и ея братецъ, опрокинута и мертво взята сво­рой камердинера. Не успелъ выжлятникъ въеxaть въ кусты, какъ подавшаяся отъ него впередъ на позывъ доезжачаго стая варомъ заварила, повела сначала къ полю на свору кучера, но потомъ повернула вдоль опушки и повела черезъ вершину; на вершине доезжачий перевиделъ волчонка и подалъ голосъ по волку. Стая ввалилась въ большой лесъ; слились всв голоса въ общий могучий гулъ, словно стая сразу разрослась въ 30 — 40 собакъ; изъ общаго гула резко выделялось сильное, азартное порсканиe выжлятника Петьки. Мощный хор, стаи, отдаляясь, постепенно ослабевалъ и вскоре ужъ едва-едва доносилось Петькино „улюлю", скорее похожее на отрывистое ухание. Чуть слышно барину съ поля, что стая завертываетъ влево къ реке; отъ реки повернула къ логовамъ, и звуки гона все растутъ и растутъ; слышны уже отдельные го­лоса; слышно какъ, поберегая лошадь, подмастеривший на завороти стаи Петька опять повисъ на ней; ясно слышно его подбадривающее порсканье, слышно, что стая ведетъ параллельно вершине; гонъ, постепенно возрастая, бур­ной волной звуковъ пронесся противъ логововъ и, удаля­ясь опять въ глубь уймы, постепенно терялъ свою силу и сошелъ со слуха. Тишина водвориласъ въ окружающей местности, только доносится изъ топкой вершины посвистывание да похлопывание арапника и нарочно громкие разговоръ доезжачаго съ выжлятникомъ, а временами и съ Иваномъ Семеновичемъ. Издали изъ уймы донесся звукъ рога выжлятника, и въ отвить ему забасилъ рогъ доезжачаго. Съ короткими перемолчками гуделъ его позывъ, пока выжлятникъ, быстро подаваясь на голосъ, не подвалилъ стаю къ рогу. Собралъ стаю старикъ около себя, а Петьке крикнулъ свезти волка къ дрожкамъ и возвращаться опять на свое прежнее место. Повалилась стая къ доезжачему, попила въ бочаге, поотдохнула, пока Петька не вернулся на свое место и не крикнулъ доезжачему. Опять съ того же места завелъ старикъ стаю, но не такъ она азартно ринулась въ кусты, какъ съ перваго напуска, да и старикъ поехалъ равняться не прежнимъ ходомъ, а трускомъ, подаваясь то къ одной, то къ другой опушки и не горяча стаю своимъ азартнымъ улюлюканьемъ, а подбадривая спокойнымъ и протяжнымъ порсканьемъ. Егор­ка, ломясь по крепкимъ и по заросшимъ травой и сплош­ными кустами местамъ, ехалъ уже не молчкомъ, какъ въ первый разъ, а похлопывалъ и подпорскивалъ. Но недолго пришлось имъ равняться со стаей; не успели пройти и четверти острова, какъ впереди ихъ послышался взрывъ несколькихъ голосовъ, къ нимъ съ визгомъ подваливали гончия; слышно была по голосамъ, что прибылой попалъ въ кругъ гончихъ. Смешался прибылой, кинулся въ сто­рону отъ одной собаки, наткнулся на другую, щипнула одна, щелкнулъ на нее зубами, а другая уже в паху и осадила; скучилась стая, свалила и начала носить; неко­торый поместились въ глотку и замерли, — отгрызнуться нельзя и духъ захватываетъ...

Кубаремъ съ сёдла свалился старикъ въ средину стаи, хотел было струнить, да решилъ, что все равно не жилецъ волкъ на беломъ свете, и запустилъ ему подъ лопатку много-много потрудившийся кинжалъ. Одинъ изъ прибылыхъ, напуганный отчаяннымъ гономъ, порсканьемъ и шумомъ, кинулся къ опушке и со страху вылетелъ въ поле, но не успелъ еще сообразить, куда ему бежать, какъ былъ сбитъ съ ногъ чернымъ кобелемъ и накрытъ остальными собаками кучеровой своры. Пока доезжачий далъ на поляне, где зарезалъ волчонка, поотдышаться выжлятамъ, Егорка взвалилъ съ помощью старика волчонка на седло и свезъ его къ опушке и бросилъ около борзятника, къ волку же, заре­занному последнимъ. Когда Егорка вернулся, доезжачий взобрался на лошадь и тронулся по кустамъ еще тише, еще тщательнее сталъ равняться по острову. Гончия обо­шли весь уголъ языка, прошли съ доезжачимъ логова, прошли уже то место, где натекли последняго зарезаннаго изъ - подъ нихъ волчонка. Щекочетъ чутье запахъ отъ волчьей псовины, отъ логововъ, отъ следовъ и крови; ходить молодежь последнихъ трехъ осеней поднявши чутье, но нетъ свежаго следа; подаются они по доезжачему, стараются разобраться въ следахъ, лежкахъ и повалахъ: мало еще на ихъ долю пришлось работать за эти годы по волкамъ. Но не такъ ведутъ въ острове себя старики, особенно ветеранъ 10-ти осеней „Шумило"; обошелъ онъ наметомъ съ доезжачимъ уголъ языка, побывалъ еще разъ на логовахъ и пошелъ въ обхватъ большимъ кругомъ поперекъ языка, подаваясь къ уйме, натекъ на чистый следъ, попристальнее проверил его своимъ старымъ чутьемъ, прошелъ по немъ несколько саженей трускомъ, притыкая чутье къ земле, уверился, что следъ свежий и еще негонный, перешелъ въ наметь; разгорается старая кровь, опрокидывается произвольно на спину гонъ; проскулилъ невольно старикъ разъ, другой—и бухнулъ своимъ старымъ, хриплымъ, но могучимъ басомъ. Вслушались доезжачий съ выжлятникомъ, вслушались, бросивши поискъ, гончия. Бухнулъ „Шумило" другой, третий раз и заревълъ безъ перерыва, захлебываясь на хриплыхъ нотахъ. Повалились гончие къ своему прежнему вожаку, во­жаку стаи, только кусты трещать. Подваливаетъ гончихъ, надрываясь, Егорка, не дремлетъ и старикъ: давно вве­рился онъ въ своего любимца, сподвижника не одного лихого поля, ломится черезъ кусты, выбираясь на чистинку, а „Шумило" уже стонетъ на топкой лощине, окру­женный надрывающимися, успевшими подвалить къ нему четырьмя, пятью товарищами. На вершине отозвалась самостоятельно одна изъ запоздавшихъ. подваливающихся гончихъ, къ ней подвалили остальныя, и гонъ раскололся надвое: половина стаи повела съ „Шумилой" во главе въ уйму, а другая—вдоль лощины къ реке. Мечется Иванъ Семеновичъ, но поздно: слезли волчата въ вершину, пока сиделъ и слушалъ онъ бурную, чудную, хотя и короткую музыку въ языки по последнему сгоненному волчонку. Да какъ и не заслушаться охотнику этой дивной азартной песни голосистой, злобной, напористой стаи, покрывае­мой безумно страстными порсканиями доезжачаго, порска­ниями умелыми, хотя безотчетно выработанными; въ каждомъ звуке, вырывающемся из его старой, но смелой груди, слышится страстный, бурный позывъ истинно охот­ничьей души, забывающей въ такие минуты все и вся, кроме объекта своей страсти. Видитъ старикъ, что теперь ему въ языке делать уже нечего, оставилъ „Шумилу" съ несколькими молодыми на Петьку, а самъ съ Егоркой поскакалъ вдоль вершины, не стеривая со слуха гончихъ и ища переезда на другую сторону. Долго водили гончие; сначала оборвала стайка съ доезжачимъ и послышался его голосъ, что зверь принятъ, а потомъ онъ началъ своихъ гончихъ подваливать къ стайке, подъ которой держался Петька. Свалившаяся стайка недолго дала погулять уже стомевшему волчонку,— и тутъ старикъ успелъ принять последняго, пятаго прибылого. Помогъ онъ Петьке второ­чить волчонка и сталъ подаваться къ полю, вызывая гончихъ.

Съ довольным лицом встретилъ баринъ своего любимца; не менее былъ счастливъ и старикъ, что помогъ своему „сударю" доказать новымъ охотникамъ и еще разъ поддержать славу своихъ любимцевъ гончихъ. Иванъ Семеновичъ, приглашенный въ свидетели, остался только благороднымъ свидетелемъ последней, лебединой на волчьемъ выводке песни стаи, сорокъ летъ утишавшей какъ своего хозяина, такъ и всехъ слышавшихъ ее.

С. Гейеръ.
дата публикации: 04.06.2011 (00:03)